В больничке, где я в очередной раз валялся со своими почками, мне дали кровать в трехместной палате с видом на парк. Практически курорт, если б не изнурительная жара. Подселили соседа Вову. Вове сорок пять, выглядит лет на пять старше. Говорит: “Раньше бухал, а в этом году только три стопки потянул”. Был еще один сосед, но он из разряда людей, о которых рассказать нечего. Бесцветный. Их большинство. Но бывают и колоритные. Вова – из таких. Он рассказывает разные истории про свою жизнь. А что еще делать скучными часами, валяясь под капельницей. За последние годы я наслушался разных историй от разных людей. У Вовы они достаточно безыскусные, но какие-то вязкие, гипнотизирующие.
Было у него было несколько жен, от них народилась пара детей. Полгода назад умерла мать, теперь он вступает в права наследства. Наследство – часть дома. Перед этим ответственным этапом жизни его в больницу и уложили. Группу инвалидности продлять. Тут же нарисовались жены с вполне оперившимися наследниками. Выстроились гуськом, с подношениями и просьбами чего-нибудь отписать. “До этого, – говорит, Вова, – лет десять вообще никто не появлялся”.
И правда, кому нафиг нужен инвалид с пенсией в три с половиной тысячи рублей, не способный работать, но периодически теряющий сознание. Трудился пока мог, занимался ремонтом крыш, укладкой асфальта. Заболев, остался один. А недавно все же обзавелся подругой. Она у него женщина, судя по всему, непритязательная. Проявляет заботу. Не пускает его никуда одного, чтоб не упал. Приносит ему похлебать супа или зеленого борща – в больничке еда никакая. В тумбочке у него архиполезные при таких болезнях продукты – горчица, кетчуп, колбаса копченая…
- Поем наваристого борща и меня кидает, – безмятежно сообщает Вова.
- Не ешь, – советую, рассказываю какая диета ему необходима.
Вова слушает, потом говорит:
- А я борщ люблю.
Молчим долго.
- Сыну часть дома отпишу посмертно, – размышляет любитель борща, – дочка уже замужем, ей не так надо. Другую часть – нынешней жене.
Имеет ввиду свою подругу. Расписались с ней на днях. Называет ее “моя Козюля”. У Козюли нет передних зубов. Надо вставлять, но врач сказал – десны должны зарасти, укрепиться. Когда Вова покупает пельмени и жарит их на сковородке (любит он это дело, да редко получается на такую-то пенсию), Козюля расстраивается. Ей грызть их нечем.
- А я их зажариваю до кофейного цвета, – уточняет Вова. – И сметаной поливаю. Говорю ей – ну купи себе мяска, говядинки, пожарь котлеток. Не хочет. Я, говорит, тоже пельмешка жаренного хочу.
- А я б…, как его хочу, – говорю я. Вова молча вынимает из тумбочки острый перец и показывает мне.
- Вот, – говорит, – видел? Ем и хоть бы хрен.
- Тебе то хрен, – говорю я, – а я чуть не помер от куска печеной курицы.
Он пожимает плечами.
Вова – явный представитель хтона. При этом я не слышал от него ни одной скабрезности, ни одного матерного слова. Он всегда весел, и никому не завидует. Ни разу не пожаловался на отсутствие денег. Я, говорит, себя особо не балую, мне хватает. Суп, макароны. Проклятий в адрес правительства и стенаний о хреновой жизни я от него не дождался. Врачей только поругивает – брата загубили: “У него почки болели, а ему сердечный приступ поставили”. Как-то, занимая у меня 10 руб. на маршрутку, сильно застеснялся. “Могу, – говорит, – паспорт в залог оставить”. “С ума сошел?” – возмущаюсь. Дал и тут же забыл. И потому дико удивился, когда назавтра он вернул долг. Обстоятельный. Потом подумал – для человека, который вынужден выбирать между картошкой по 12 руб. и по 9 руб. это Сумма, к которой относятся серьезно.
От Вовы я узнал про людей, у которых в семье – один сотовый телефон на двоих. У Вовы сотового телефона нет, да ему и звонить некому. Один его друг купил мобилу, сосед друга попросил ее на полдня и пропал на месяц. Потом объявился, мобилу вернул. Извинился. А друг и говорит: “Нахрен она мне теперь, я себе новую купил. Я ее, наверное, об тополь ебну”. А Вова говорит: “зачем об тополь, отдай ее мне”. Забрал и подарил племяннику. Тот ему за это бутылку “Пепси-колы” купил, двухлитровую. Из благодарности. А еще Вову однажды забрали в вытрезвитель, хотя выпил он всего полбутылки водки. По дороге туда, сидя в уазике, нашел на полу пятисотку и еще три бумажки по сто. Всего 800 рэ. Потому сидел с удовольствием. Пока не выпустили.
А за два дня до выписки из стационара Вова неожиданно пропал. Сбёг домой на выходные и в понедельник не вернулся. Во вторник его тоже не было. Медсестры говорили, что в пятницу Вова с утра был сам не свой, и к тому же с перегаром. Может снова забухал человек от какой-то внезапной грусти, а может что похуже. С его-то диагнозами. Почки – штука непредсказуемая. Я, кстати, перегара-то не заметил, хотя в общем не принюхивался.
В среду на его койку положили нового соседа. От Вовы остался бардак в тумбочке, смена одежды – треники и рубашка, зеркальце, расческа, полтенце и книжка Дж. Х. Чейза. Все это сложили в тумбочку, отодвинули ее в угол палаты и решили пока не трогать. Наверное, в милицию теперь заявят, как положено. А новому постояльцу выделили тумбочку из стратегического резерва. И тот водрузил на нее темные очки и бутылку “Дюшеса”.
